Казахстанские ремесленники работают вопреки системе, а не благодаря ей. Закона, который защищал бы их интересы, до сих пор нет. Гранты не покрывают даже первоначального оборудования. А иностранные изделия давно заняли прилавки, рестораны и сувенирные магазины страны. Digital Business запускает цикл материалов о том как живут и на чем зарабатывают казахстанские ремесленники.
Сегодня поговорили с председателем Союза ремесленников Казахстана Айжан Беккуловой о том, как устроен этот рынок, какие барьеры мешают отрасли развиваться, почему традиционные техники исчезают и что нужно изменить, чтобы сфера наконец заработала.
«Когда мы говорим о ремесленниках, мы говорим о традициях»
— Сколько сегодня ремесленников в Казахстане?
— Наши данные сильно расходятся с официальными. По моей оценке, в стране в общем около 2000 мастеров — может быть, чуть больше.
Но здесь важен вопрос: кого мы относим к ремесленникам? Тех, кто занимается рукоделием, или мастеров, которые работают с традиционными техниками или современным искусством, но делают все руками? Фенечки тоже нужны — но для меня это пока не тот уровень, который я называю ремеслом.
В Союзе у нас около 150 официальных членов. В целом работаем примерно с 700 мастерами по всей стране — включаем в рассылки, приглашаем на мероприятия. Это те, кого мы знаем лично. Но недавно министр культуры назвал цифру в 10-12 тысяч ремесленников. Оспаривать не буду — просто не знаю, на чем она основана.
— Из-за чего такая большая разница в оценках?
— Возможно, в статистике по ОКЭДам пока большая путаница. Выделить ремесленников практически невозможно. Возьмем простой пример: ОКЭД по стеклу объединяет и тех, кто устанавливает окна, и тех, кто занимается литьем или выдуванием стекла. Это совершенно разные люди, но в статистике они в одной графе.
Пока не появится четкого определения, кто такой ремесленник, точных цифр не будет. Причем понимания нет ни у самих мастеров, ни у чиновников.
— А кого сегодня можно назвать ремесленником?
— Для меня это человек, который занимается ремеслом на серьезной основе — у которого не менее 60-70% ручной работы. Есть международное определение ремесленного труда, где четко прописан этот процент. Я его придерживаюсь.
Да, установка окон — тоже труд руками. Но когда мы говорим о ремесленниках, мы говорим о традициях. О том, чем занимались наши предки — не важно, казахское это ремесло или итальянское. Это люди, которые сохраняют традиционные техники или переосмысливают их в современном ключе. Они тоже ремесленники.
Скрапбукинг (вид рукодельного искусства, заключающийся в создании и оформлении уникальных фотоальбомов, открыток, планеров и блокнотов), например, — интересная техника. Но пока человек просто скачал что-то из интернета и повторяет — это рукоделие, не ремесло. Когда он достигает определенного уровня и разрабатывает собственные подходы, он переходит в другую категорию.
В моем понимании ремесленник — это человек с высоким уровнем мастерства, именно руками.
«Я работаю со святыми людьми»
— Можно ли сегодня обеспечивать себе жизнь ремеслом?
— Я, конечно, предпочитаю, чтобы люди зарабатывали этим на жизнь. Но честно скажу: жить только на доходы от ремесла сегодня почти невозможно.
Труд мастера не всегда оценивается достойно. Люди торгуются без зазрения совести. Особенно когда речь о войлоке — у многих в памяти, что этим занимались бабушка и дедушка, сам в детстве помогал. И это почему-то автоматически обесценивает работу мастера. Хотя чтобы сделать полноценный сырмак размером два на три метра, нужно четыре, пять, а то и шесть месяцев работы.
Когда мастер продает такой сырмак за 500 тысяч тенге, у всех кружится голова. Но 500 тысяч за несколько месяцев тяжелой работы — это вообще ничего при нашем уровне жизни.
Исторически творцы ценились совсем иначе. Когда казахскую девушку готовили к замужеству, лучших мастеров приглашали делать приданое. И расплачивались с ними бараном, конем, слитком серебра. Хороший автор всегда был уважаемым человеком.
Сырмак
Сейчас есть успешные мастера — с большой мастерской, учениками. Они не шикуют, но живут достойно. Таких, правда, немного. Большинство подрабатывают дополнительно: преподают или ведут мастер-классы. Но я не говорю, что они несчастные. Они занимаются любимым делом — и это, пожалуй, главная отличительная черта настоящего профессионала.
— С какими материалами в основном работают казахстанские мастера?
— Алматы год назад получил статус Всемирного города ремесел — и не по войлоку, как многие думают, а как город мастеров ювелирного искусства и музыкальных инструментов.
По количеству таких мастеров примерно паритет — около 60 человек тех и других, хотя ювелиров, наверное, чуть больше. Я не считаю тех, кто занимается ремонтом украшений, — только тех, кто работает на индивидуальный заказ, делает эксклюзивные вещи. В Алматы много небольших мастерских-ювелирок в казахском стиле, и я далеко не всех знаю лично. Есть еще завод ювелирных украшений с двадцатью мастерами — но это уже другая история.
— Войлок — это все-таки массовое ремесло?
— Людей, которые занимаются войлоком, много. Но сказать, что войлок у нас процветает, я не могу.
Большинство работают с современным войлоком и современными технологиями. Настоящих традиционных войлочников — тех, кто делает текеметы (войлочный ковер с вваленным в основу цветным узором) — единицы. Даже многие мастера, которых принято считать традиционными, на деле работают по современной методике. Такой войлок отличается от исторического: он менее плотный, из другой шерсти. Юртовый войлок в Казахстане сегодня почти никто не делает.
Мастера по войлоку
Со сырмаком (традиционный казахский узорчатый ковер ручной работы из натурального овечьего войлока, изготовленный в технике мозаики или аппликации) та же история. Казалось бы, он распространен по всей стране. Но мастеров, которые делают его на постоянной основе и на высоком уровне, по пальцам пересчитать.
— Почему традиционный войлок уходит?
— Современный войлок не требует большого помещения и специальной мастерской. Я сама, например, работаю на кухне. Смешно, конечно — больше всех выступаю за создание центров ремесел, а собственной мастерской нет. Ту, что когда-то купила, отдала под склад и офис Союза.
Так вот, современная методика позволяет работать на небольшом пространстве. Сырмак можно делать кусками, а потом собирать. С текеметом так не получится — если начал, весь процесс, нужно завершить за один раз — остановиться невозможно.
Исследователи всегда сравнивали казахский войлок с размерами степи — он был масштабен по определению. Кочевники мыслили пространством. Текемет — это и есть то мышление, воплощенное в ремесле. Сегодня для него просто нет ни места, ни условий.
— Кроме войлока, ювелирки и музыкальных инструментов ремесленники больше ничем не занимаются?
— Нет, это далеко не все. У нас богатая палитра.
Есть вышивка — нескольких видов. Есть курак, лоскутная техника, которую в Европе называют пэчворком. Есть чий — плетение циновок из степного тростника, один из древнейших казахских промыслов. Есть ткачество: алаша — безворсовые ковры, паласы, баскуры — узорные ленты для украшения и крепления юрты. Все это существует, хотя и не так широко, как хотелось бы, — мы пытаемся возрождать.
Есть обработка металла, кузнечное дело. Мастеров немного, но работают на очень достойном уровне. Есть резьба по дереву — посуда, сундуки, мебель. Есть керамика и гончарное дело. Есть плетение шашаков — декоративных кисточек-оберегов, которые защищали человека и его жилище. Есть обработка кожи — торсыки, сабы, камчи.
В начале XIX века кожу умела обрабатывать практически каждая семья степняков. Сейчас это редкость.
Абай писал о ремесленниках в своих «Словах назидания»: человек, который изучил ремесло и зарабатывает честным трудом, пользуется в народе особым уважением и приравнивается к святым. Так что я люблю говорить, что работаю со святыми людьми.
— А святые люди, как вы их называете, сколько зарабатывают в месяц?
— Вопрос оплаты самый щепетильный, и вряд ли кто-то назовет точный доход. Во-первых, это Восток: здесь не принято озвучивать суммы. И дело не в страхе перед какими-то органами, а в банальном опасении сглазить.
Никто конкретно не подсчитывает свою ежемесячную прибыль, за редким исключением. Думаю, есть люди, которые получают и по миллиону, и по полтора миллиона, а есть те, чей заработок составляет сто или двести тысяч тенге.
Доход здесь нестабильный. Деньги могут прийти разом, а потом их не бывает по несколько месяцев, поэтому назвать точную цифру затруднительно.
К тому же многие совмещают ремесло с основной работой. В таких случаях доход от творчества может составлять пятьдесят или сто тысяч тенге, распределяясь как дополнительный приработок. Однако есть и те, кто живет исключительно за счет своего дела, и живет очень неплохо.
«Мы не столь агрессивны в бизнесе, как соседи»
— Какие каналы продаж популярны у людей ручного труда?
— Без рынка сбыта мастер рано или поздно задается вопросом: а стоит ли продолжать? Затраты и время надо оправдывать. Мы это понимаем — в свое время обучали ремесленников маркетингу при поддержке «Шеврона», Британского совета, посольства США и швейцарского фонда.
Основные каналы сегодня — ярмарки и персональные заказы. Но молодые мастера активно работают в Instagram: делают сторис, рилсы, грамотно фотографируют работы. Некоторые не успевают выполнять заказы — мастерская маленькая, ученика посадить некуда. И это отдельная проблема: одному человеку серьезно заработать крайне сложно. Те, кто у нас процветает, — это люди с учениками, с помощниками.
Маркетплейсы работают, но слабо. Kaspi дает удобные инструменты, но там нет рубрики «Ручной труд» — покупатель просто не знает, как искать. К тому же маркетплейс предполагает серийное производство: сфотографировал, описал, выставил. Мастер, который работает на индивидуальный заказ, в эту модель вписывается плохо.
С международными продажами еще сложнее. Онлайн-оплата из-за рубежа у нас не отработана. Почтовые услуги дорогие. Ювелиры вообще не имеют права отправлять украшения почтой — даже внутри Казахстана, не говоря уже об экспорте. Все изделия из драгметаллов проходят через отдельную систему согласований.
Чтобы вывезти работы на зарубежную выставку, нужно сначала получить заключение музея о том, что вещи не являются культурно-исторической ценностью, потом оформить таможенные документы — за несколько дней и за деньги. На границе бывают конфликты: работы могут задержать или не пропустить вовсе. Министерство культуры сейчас пытается упростить эту систему, но пока — на стадии обсуждения.
— Это правда, что на прилавках сувениры в казахском стиле в основном китайские?
— Весь мир торгует китайской сувениркой — это факт. Но те, кто считает, что сувенирка — это несерьезно и деньги там небольшие, — глубоко ошибаются. Миллионы зарабатываются именно на доступном товаре. Китай это понял давно: там в университетах есть отдельная специальность — дизайн сувенирной продукции. Готовят художников, заточенных именно под этот рынок. Я сама — человек, который постоянно ездит и на это обращает внимание, — была поражена изобилием китайской сувенирки: с культурным кодом и с высоким уровнем исполнения. Мы эту возможность упускаем. Хотя, думаю, еще не все потеряно.
Для начала достаточно было бы рекомендательного уровня: чтобы казахстанские организации и бизнес в первую очередь покупали отечественную продукцию. Посмотрите на наш общепит — где вы видели казахские предметы в интерьере казахского ресторана? Рестораны и кафе по всему Алматы забиты кыргызскими изделиями. Тюбетейки — узбекские. Из действительно казахского разве что сандык (сундук) найдете.
— Как так получилось?
— Отчасти потому, что мы не столь агрессивны в бизнесе, как соседи. Нам все время кажется, что все у нас впереди. Пока кажется — рынок занимают другие.
Недавно была в ресторане на Медео. Говорят, интерьер делал казахский дизайнер. Казахских вещей я там почти не увидела — кыргызские. Зашла в соседнее кафе — то же самое.
Государственная поддержка у нас есть, но она нестабильна. Открылся центр ремесла в Туркестане — хорошо. Но это уже четвертый по счету центр для ремесленников. Предыдущие три через какое-то время забирали и перепрофилировали. Сейчас, говорят, серьезно подошли — большая территория, хорошее строительство. Но я боюсь радоваться раньше времени.
Кыргызы, кстати, не продают дешевле нас. Они берут объемом. У них серьезные мастерские, государственная поддержка, международные фонды. И они умеют адаптировать продукт под рынок — чуть упростить технологию, взять шерсть помягче и потоньше, чтобы легче прошивалась. Для покупателя разница незаметна, для мастера — выигрыш во времени. Наша мастерица делает один сырмак несколько месяцев и ускорить процесс не может. Это не недостаток — это честность перед традицией. Но рынок об этом не знает.
«Ремесло это профессия, которая требует непрерывных инвестиций»
— Какая помощь сегодня оказывается ремесленникам в плане начального капитала?
— Буквально на днях услышала, что для ремесленников Алматы появился специальный кредит под 6% — и впервые с возможностью купить на него недвижимость, то есть мастерскую. Но пока это неподтвержденная информация, комментировать не буду.
6% — неплохо, но не гениально. Кредит надо отбивать. Я однажды уже убедила одного нашего мастера взять кредит под 8% — казалось, условия приличные. Потом выяснилось столько подводных течений, что он выплачивает до сих пор.
С грантами похожая история. Государство выдает от 3 до 5 млн тенге, есть президентские гранты до 3 млн для молодых ремесленников. Но даже 3 миллиона — это мало. Только первоначальное оборудование для мастерской стоит 5-10 млн тенге, и это без помещения и материалов. Раньше давали гранты по 500 тысяч — на тот момент около полутора тысяч долларов. На такую сумму серьезный станок не купишь.
Мастера выходили из положения как могли: покупали на гранты китайские станки для обработки шерсти. Но часто оказывалось, что это станки для шелка — на шерсти они не работали и быстро выходили из строя. Деньги потрачены, результата нет.
— Я хочу открыть мастерскую, сколько денег мне нужно?
— Возьмем тот же войлок. Для нормального производства нужно минимум 100 квадратных метров. В Алматы даже по скромным ценам это 40-50 млн тенге — и то, боюсь, где-то на окраине. Станок для чесания шерсти — 5-7 тысяч долларов, плюс доставка и растаможка, итого около 10 тысяч долларов. Плюс сырье: минимум тонна шерсти для стабильной работы, по 5-6 тысяч тенге за килограмм оптом. Итого только старт — это десятки миллионов тенге, которых у мастера, как правило, нет.
Ювелирное дело требует меньших вложений на входе — отсюда и популярность. Но и там сейчас непросто: серебро дорожает, не каждый может позволить себе купить килограмм-два. Инструменты тоже дорогие, а без хорошего инструмента ни качество, ни развитие невозможны.
И вот в чем принципиальное отличие ремесленника от рукодельника: ремесленник не может остановиться. Он постоянно совершенствуется, постоянно вкладывает — в оборудование, в материалы, в технику. Это не хобби, это профессия, которая требует непрерывных инвестиций.
«Для начала нужно определить статус ремесленника»
— Алматы получил статус Всемирного города ремесел. Но в городе нет ни одного центра ремесла. Тогда что дает это звание на деле?
— Этот статус мы получили во многом на обещаниях. Убедили международную комиссию, тогдашний аким города пообещал поддержать мастеров — комиссия поверила и дала статус на перспективу. По количеству и разнообразию мастеров Алматы действительно впереди всего Казахстана — здесь работают 300, а то и 400 мастеров. Есть чем гордиться. Но центра ремесел как не было, так и нет. Есть обещания акимата. Есть надежда.
Многие думают, что ремесленничество нужно развивать ради туризма. Это слишком узкий взгляд. Ремесленник — не аниматор и не производитель сувениров. Это прежде всего культурный код. Если мы его потеряем, мы перестанем быть интересны миру. Традиционным мастерам сегодня в большинстве своем за 70 лет. Сколько они еще смогут передавать свое мастерство — никто не знает.
В Турции и Китае таким людям присваивают статус живого наследия. Три года государство выплачивает творческую стипендию — 35 тысяч долларов в год. Дает территорию, создает условия. Взамен мастер обязан открыть школу и передавать знания. Человек не думает о том, что завтра есть, — он думает о том, как сохранить традицию. Вот это государственное мышление.
У нас в Конституции про ремесленников нет ни слова. Когда попыталась поднять этот вопрос на обсуждении, мне ответили: «Step by step». Я не поняла этой фразы. Конституцию через два-три года никто пересматривать не будет.
— Закон о ремесленниках — почему его до сих пор нет?
— Закона нет. Мы его пытаемся продвинуть уже несколько лет, есть депутаты, которые помогают. Но в прошлом году парламент его отклонил.
В законе предлагали три вещи. Первое — определить статус ремесленника. Без этого мы не знаем, сколько нас вообще, и государство не понимает, кому помогать. Второе — закрепить понятие ремесленничества на уровне страны, чтобы появились четкие критерии для господдержки, а не раздача денег всем подряд. Третье — создать целевые государственные программы. Например, по возрождению традиционного войлока.
Войлок в мире востребован — у нас этого до сих пор не понимают. Кыргызы открыли собственные магазины во многих странах, продают юрты, алакизы, сырмаки, шердаки. Это экология, это здоровье, это реальные деньги. И это рабочие места, возможность не сжигать шерсть, которой у нас и так избыток.
Вот только купить в Казахстане шерсть нужного цвета и качества — уже проблема. Одно время наши мастера ездили за шерстью в Кыргызстан. Потом выяснилось, что кыргызы сами покупали казахскую шерсть, обрабатывали и продавали нам обратно. Сейчас переработка своя есть, но ограниченная. Черную или коричневую шерсть на заготовительных пунктах просто не принимают. Люди не видят перспективы — отрасль не развивается.