Ержан Есимханов начинал карьеру на стройке, ушел из Baker McKenzie в 27 лет, в 38 поехал учиться в Кембридж, а потом переплыл Ла-Манш. Сегодня он партнер GRATA International и сопровождает проекты вроде реконструкции Алматинской ТЭЦ на 4 млрд долларов.
В интервью Digital Business Ержан Есимханов объяснил, почему инвесторы приходят в Казахстан, но не остаются, что не так с нашим законодательством и зачем юристу плавать 34 километра.
«Когда юрист приходит в галстуке, строители его не слушают»
— До GRATA International вы работали в Baker McKenzie, одной из крупнейших международных юридических фирм. Почему ушли?
— Baker McKenzie одна из лучших фирм в мире. У меня до сих пор с ними теплые отношения. Но там траектория карьеры была предсказуема на двести процентов. Понятно, что станешь партнером, потом выйдешь на пенсию. Такие компании это lifetime choice. Пришел навсегда.
А мне тогда было 27 лет. Мне был интересен юридический бизнес как чистый бизнес. Когда ты не просто получаешь задачи из зарубежного офиса или руководителя, а сам ходишь по рынку, сам ищешь клиентов, сам выстраиваешь команду.
Как раз тогда друзья, уже работавшие в GRATA, позвали к себе. Я познакомился с основателями, мы друг другу понравились. И я взялся за дело.
— В GRATA вы возглавили департамент «Строительство и инфраструктура». До вас за год сменилось три директора. Почему у вас получилось?
— Главная проблема в том, что строительство специфическая сфера для юридического бизнеса. Чтобы найти общий язык со строительными компаниями, нужен опыт из отрасли. Нужно знать, что такое стройплощадка, как она устроена. У меня такой бэкграунд был, я начинал в девелоперской компании.
Вы заметили, что я без галстука? Когда юрист приходит в галстуке, строители слушают его не так внимательно. Другое дело тот, кто реально разбирается, кто помесил грязь сапогами, измазался в краске. До меня направление находилось в зачаточном состоянии. Сейчас по ряду параметров мы лучшие в стране.
«Я в Англии не по пабам ходил»
— Поговорим про учебу в Кембридже. Вам было под сорок, вы состоявшийся человек. Что подтолкнуло к этому решению?
— Мне было 38. Причин много, пальцев на руках не хватит.
Во-первых, к тому моменту я отработал восемьнадцать лет в разных проектах. Но чувствовал, что не хватает теоретической базы. Качественного юридического обоснования того, что делаю на практике. Мне нужно было структурировать знания в области инвестиционных проектов и коммерческих споров. Выбрал Кембридж, который глобально номер один в этих областях.
Тогда в мире постепенно начало развиваться цифровое право. В Казахстане о нем мало кто знал. Я взял большой курс и разобрался в регулировании онлайн-платформ, в законодательстве об искусственном интеллекте в США, Европе и Великобритании. Вскоре это сильно пригодилось.
Вторая причина: хотел понять, как работает современное элитное образование. С прицелом на будущее детей. Лучший способ это увидеть — побывать изнутри. Сейчас мы с супругой системно готовим их к поступлению.
Ну и на тот момент у меня была возможность потратить год на учебу. На «Болашак» не претендовал. Зачем отбирать грант у того, кому он нужнее? Общие расходы с проживанием составили около 100 тысяч долларов за год.
— Как изменился подход к работе после Кембриджа?
— Очень сильно. Появилась возможность разговаривать с западными юристами на другом языке.
GRATA International имеет партнерские связи с лондонскими, нью-йоркскими, пекинскими фирмами. У многих нет офисов в Казахстане, а проекты здесь есть. Они ищут, кому отдать местную работу, смотрят рейтинги The Legal 500, Chambers. Видят, что GRATA занимает лидирующие позиции.
Две недели назад в Лондоне проходила Kazakh Law Week. Когда знакомишься там с партнером юридической фирмы, эти англичане поначалу немного надменные. Но когда говоришь, что учился в Кембридже, у них меняется взгляд. Первый вопрос: какой колледж? Это как у нас в детстве: какой район? Кембридж состоит из 32 колледжей, и принадлежность к одному из них определяет все.
Но важнее другое. Я стал лучше понимать английское право, на котором построено право МФЦА. Что такое прецедентное право, где в Казахстане есть его элементы.
И еще момент. Как только вернулся, началось обсуждение закона об онлайн-платформах. Потом приняли концепцию развития ИИ, сейчас обсуждается цифровой кодекс. Все наши документы в этой сфере основаны на европейских образцах: Digital Services Act, AI Act. Когда изучил их, видишь, откуда законодатели взяли те или иные вещи. Что сделали правильно, а что нет. Это дает возможность лучше понимать задачи клиентов.
Учеба дала колоссальный буст. И потом, я в Англии не по пабам ходил. За год провел больше 50 встреч с английскими коллегами. Несколько больших контрактов заключили тогда, по которым до сих пор работаем.
«Если брать логистику, рынок труда, законодательство — мы выглядим привлекательно»
— Вы сопровождали проект БАКАД на 700 млн долларов, сейчас строительство ТЭЦ на 4 млрд. Что пугает инвесторов в Казахстане?
— БАКАД и реконструкция Алматинской ТЭЦ это разные проекты по юридической структуре. На БАКАД было несколько консорциумов. Мы сопровождали один из них, дошли до финала, но не выиграли. Каждый консорциум предлагал финансовое решение, основанное на тарифах: построим дорогу, будем на тарифах зарабатывать.
С ТЭЦ другая структура. В проекте заинтересовано государство, оно участвует, поэтому финансирование устроено иначе. Туда привлекается консорциум подрядчиков, одному из которых мы помогаем. Проект действующий, поэтому глубоко рассказывать о нем не могу.
Что касается инвесторов. Главное, что им мешает работать, даже не пугает, а именно мешает, это разница между тем, что обещают, и тем, что они получают. Присутствие в Казахстане им продают одни люди. А когда инвесторы приходят работать на земле, сталкиваются с совсем другими.
Привлечение иностранных инвестиций у нас кому только не передавали. Работал «Казахинвест». Сегодня занимается МИД. По сути, занимаются все. И научились делать это классно. Проводят большие форумы, презентуют страну, МФЦА, новое законодательство.
Но что потом? Когда условный инвестор приходит в Алматинскую область строить завод, он сталкивается не с теми, кто продавал и обещал, а с местными исполнительными органами. И все начинает пробуксовывать. Одно время была идея прикреплять к каждому инвестору представителя от «Казахинвеста». Но что может сделать представитель? Звонить в акимат и говорить: помогите?
— То есть проблема в разрыве между центром и регионами?
— На местах начинается пробуксовка. С простых вещей: выделение земли, строительные согласования, технические условия на подключение. Возникает большая дыра между обещаниями и реальностью.
Инвесторы, как правило, не глупые люди. Понимают, что приходят не на все готовое. Что мы развивающаяся страна со своими проблемами. Готовы какое-то время работать с местными госорганами. Крупные международные компании работали в гораздо более сложных юрисдикциях. Казахстан сейчас популярная юрисдикция. Но терпение у инвесторов до определенного момента.
Вторая это нестабильность законодательства. Нас все время шатает туда-сюда. Любой крупный инвестор, начиная большой проект, первым делом приходит к юридическим консультантам. К Big4, к управленческому консалтингу. Спрашивает: расскажите, лучше письменно, как в этой стране работать. Какое законодательство по налогам, как оно менялось? Какие правила валютного контроля, вывода дивидендов? Как часто меняется законодательство о защите прав инвесторов?
Нам хочется все красиво рассказать, чтобы они пришли в страну. Но мы обязаны говорить честно. И мы говорим: в прошлом году серьезно изменился Налоговый кодекс. Изменились вещи, которые обещали не трогать долго. Инвестор начинает думать: окей, местные компании тронули, нас вроде нет, но где гарантия, что через два года не тронут? Начинает смотреть на судебные процессы, на историю инвестиционных споров Казахстана.
Все это влияет на решения. Инвесторы говорят: давайте подождем. Или: зайдем, но не так масштабно. Хотели построить завод за 200 млн долларов, но пока пробно купим маленький за 20 млн, посмотрим, как пойдет.
— Сколько инвесторов в вашей практике отказалось, передумало?
— Мы не ведем статистику. Но часто видим: начинаются большие комплексные проекты, мы заходим вместе с клиентами, начинаем переговоры с госорганами. В какой-то момент проекты схлопываются. В какой-то — продолжаются.
Я не сторонник того, чтобы говорить, что все всегда плохо. У Казахстана прогрессивное законодательство. Неплохая репутация, если сравнивать с соседями.
Санкционное давление тоже важный фактор. Кто-то попадает под санкции заслуженно, кто-то не очень.
— Вы упомянули, что Казахстан популярная юрисдикция. В чем это выражается?
— Мы привлекательно расположены с точки зрения логистики. Особенно когда из цепочек выключили Россию. За последние три года серьезный рост в логистике, складской инфраструктуре, перевозках. Хорошие проекты по автомобильным и железнодорожным перевозкам. Много планов по авиа-cargo. Аэропорты расширяются под грузоперевозки.
Но расположение от нас не зависит. А вот в законодательстве мы сделали много полезного. Одна из таких вещей — это МФЦА. Поначалу я относился к нему скептически. Разобравшись, понял, что это хорошая затея. Да, две параллельные системы права в одной стране, не идеально с точки зрения общей логики. Но это возможность для инвесторов дополнительно защищать свои интересы.
Сейчас в контрактах очень популярная опция — это суд МФЦА. И решения этого суда в Казахстане исполняются. Это самое важное. Раньше, если не хочешь идти в казахстанский суд, единственный вариант это международный арбитраж. А это долго и дорого. Решения суда МФЦА исполняются быстрее и проще. Хорошо, что мы эту конструкцию придумали и реализовали.
Что еще привлекает? Международные компании — это прежде всего люди. Люди хотят приехать в страну, где безопасно, чисто, можно ходить по улицам. Где развит рынок недвижимости, легко прилететь и улететь, хорошие рестораны.
У нас с этим все в порядке. Дружелюбное население, которое в немалой степени говорит на английском. Иностранцы, приезжая к нам, сильно удивляются. Кто-то даже уезжать не хочет. Если брать все вместе — логистику, рынок труда, законодательство — мы выглядим привлекательно.
— Какие крупные инфраструктурные проекты ваша компания ведет сегодня?
— Могу описать общие направления. Первое это логистика, в том числе авиаперевозки. Второе это нефтехимия на западе Казахстана. Ее много лет пытаются развивать, и сейчас вроде бы получается.
Третье это энергетика всех видов, включая возобновляемые источники. Суперпопулярное направление.
«Иногда я беззастенчиво пользуюсь своей популярностью в соцсетях»
— У вас около 100 тысяч подписчиков в Instagram, вы высказываетесь на острые темы. При этом ведете сделки с международными консорциумами. Как это сочетается?
— Скоро будет десять лет, как я этим занимаюсь. Начал писать в соцсетях в 2016-м году. У меня простая жизненная позиция, которую стараюсь передать детям: если у тебя получается делать что-то хорошо, продолжай.
Я всегда понимал, что умею писать качественно, убеждать людей. Думаю, с этим никто спорить не будет, даже те, кто меня терпеть не может. В 2016-м Facebook был на подъеме. Сейчас он совсем другой. Тогда я понял: могу написать текст, и что-то изменится. Так и происходило. В соцсетях можно что-то менять. Можно сформировать вокруг себя сообщество неравнодушных людей.
Мы сделали много полезного благодаря связям, которые появились через соцсети. Без них этого бы не было. От помощи особенным детям до спортивных инициатив.
В работе узнаваемость тоже помогает. Меняет то, как с тобой разговаривают. Иногда я этим беззастенчиво пользуюсь. Особенно когда нужно попасть к какому-то человеку.
— Не теряете покой, когда в комментариях преобладает негатив?
— Мне 42 года. Я 22 года в профессии, которая бывает чрезвычайно нервной. Мы судимся с такими людьми, про которых иногда лучше не знать, что они ходят по нашей земле. По сравнению с этим комментарии в соцсетях это детский сад. Если человек действительно хочет что-то сказать или сделать, он не будет комментировать. Просто пойдет и сделает.
Сплю спокойно. Уверен, что зла не приношу, а приношу пользу. На сто процентов.
— Вы переплыли Ла-Манш. Что для вас значит плавание?
— Я по натуре человек, который любит риск и которому важен соревновательный элемент. Поэтому и пришел туда, где сейчас работаю. Но риск разумный. Он придает жизни дополнительный смысл.
Плаванием начал заниматься, чтобы выровнять здоровье. Быстро понял: чтобы остаться в этом виде спорта, надо соревноваться. Нашел серию Oceanman, которая сейчас популярна в Казахстане. Первым в стране сделал полный Oceanman, проплыл там 10 километров.
Потом, как в любом деле, начинают проявляться амбиции. Повышаешь планку. Не будешь же пятнадцать раз плавать одни и те же 10 километров. Стал думать, что можно сделать по-настоящему крутое. Ла-Манш для марафонских пловцов как Эверест для альпинистов. Был такой знаменитый Джордж Мэллори, один из первых, кто пытался подняться на Эверест. Погиб на высоте 8600 метров, за двести с чем-то метров до вершины. Его спрашивали: почему ты идешь на Эверест? Он отвечал: потому что он есть.
Когда занимаешься спортом и в нем есть знаковый вызов, это вопрос времени, когда ты там появишься. Для меня это давно не про ЗОЖ. Это, по сути, анти-ЗОЖ.
В этом году сделал старт в Австрии на 34 километра. Плыл 12 часов. В прошлом году ультра-Oceanman на Сицилии, 25 километров.
Многие мои знакомые ушли в триатлон. Почему я не пошел? Не могу много бегать. Травмированные колени, я тяжелый. А в бассейне это не имеет значения. Пришел в плавание не из романтизма, а из чистого прагматизма. И остался.